Публикации

Версия для печати

Он был человеком братской любви

Воспоминания об архиепископе Михаиле (Мудьюгине)

12.05.2007

Воспоминания об архиепископе Михаиле (Мудьюгине)

Архиепископ Михаил (Мудьюгин) (†2000)

Воспоминания свящ. Георгия Кочеткова

Информационная служба СФИ: Скажите, пожалуйста, несколько слов о личности вл. Михаила. Каким он был? Какие его человеческие качества Вы особенно ценили?

Священник Георгий Кочетков: Верность и жертвенность, конечно. Владыка Михаил был просвещенным человеком, что очень ценно. У него были хорошие духовные корни. Он прошел многое за свою жизнь, много испытал и очень важно, что вера его была не абстрактной. Она проверялась опытом жизни. Просвещение и культура не были для него чем-то утилитарным, существующим лишь на потребу дня. Он всегда служил Богу, Церкви и людям. Он до конца жизни преподавал. Очень многое делал, даже будучи слепым. Это очень памятно и важно.

Он мог быть простым, непосредственным, открытым, дерзновенным, смелым. Для архиерея это особый дар. И, наконец, я никогда не могу забыть того, что в последние годы жизни он спрашивал меня: «Что еще я могу сделать для вас, для вашего Института, для вашего братства?» Он говорил: «Я еще не все сделал! Все, что Вы скажете, все, что Вы попросите – я готов сделать!» От архиереев такие слова не часто приходится слышать.

У него было необыкновенное чутье на правду и неправду в жизни, на какие-то внутренние вещи, а не только внешние. Ну, и потом, надо понимать, что если он такие вещи говорил, не стесняясь записать их на пленку, значит это характеризует его особо, говорит о том, что у него было какое-то неограниченное доверие к нам. Хотя мы ничего особенного не могли ему дать, ничем не могли ему воздать за такой настрой.

Он был действительно братским человеком, человеком братской любви и жажды общения, человеком, который действительно был проникнут словом Божьим, проникнут евангельским духом.

Владыка Михаил благословил издание моих катехизисов. Это получилось совершенно естественно. Ведь он занимался основным богословием. В духовных школах до сих пор нет катехетики, а что более или менее приближается к ней? Основное богословие. У владыки была способность увидеть светскую культуру, науку и цивилизацию глазами верующего человека, ответить на соответствующие вызовы и проблемы. К тому же он был знатоком Нового завета и архиереем. И поэтому, издавая катехизисы, мы обратились к нему. Он был уже слепым и не мог писать, но ему читали мои работы, и он был знаком с ними почти в полном объеме. Он надиктовал свое благословение и предисловие. Так что он это делал не с закрытыми глазами. Он прекрасно понимал, что это вещи живые, практические, что они не плод каких-то абстрактных умозаключений или утилитарных планов.

Информационная служба СФИ: Почему Вы считаете вл. Михаила одним из своих учителей?

Священник Георгий Кочетков: Своим учителем я его просто не могу не считать, т.к. он был одним из преподавателей, профессоров в Ленинградской духовной академии в годы, когда я там учился. Он мой учитель просто по факту. Мы с ним много общались лично, и в личном общении он производил еще более глубокое и серьезное впечатление, чем на лекциях. Это тоже памятно. Я даже не помню, как получилось, что мы с ним так быстро и капитально сблизились. Но это произошло настолько естественно и прочно, что мы воспринимали его как члена братства, хотя формально он в него не входил.

Информационная служба СФИ: Какие задачи он считал наиболее актуальными для церкви?

Священник Георгий Кочетков: Владыка понимал, что церковь нуждается в возрождении. Он поддерживал литургическое обновление и общинно-братское движение. Считал необходимым использовать русский язык в богослужении. Он понимал, что множество людей из-за отсутствия этого имеют непреодолимые препятствия на пути к Богу и в Церковь. Поэтому его никакими схоластическими и фантастическими идеями соблазнить было нельзя. Он понимал, что надо делать в нашей церкви и сам делал все, что мог, для этого.

Информационная служба СФИ: Видя проблемы современной ему церковной жизни, делал ли он что-нибудь, чтобы правда восторжествовала? Чем была для него эта борьба?

Священник Георгий Кочетков: Для него это была не просто борьба, а живая жизнь. Это был необыкновенно живой человек – живого ума, живого сердца и необыкновенной верности. И если он что-то видел, его нельзя было заставить сдвинуться из-за каких-то страхов, обстоятельств, немощей. Он часто приезжал к нам на братские соборы, и он понимал, что здесь происходит что-то принципиально важное, именно то, чего жаждало его сердце исходя из духа христианской веры.

Таких людей, как владыка Михаил, надо помнить, любить, ценить, ставить в пример другим, независимо от их внешнего положения в церкви и от их сана. Важно, чтобы люди, которые также думают о духовном возрождении в нашей церкви, понимали, что они не одиноки. Кем бы они ни были – мирянами, монахами, священниками, архиереями – они тоже могут, как бы ни была иногда неблагоприятна внешняя обстановка, многое сделать на этом пути.

Воспоминания преподавателя СФИ проф. А.М. Копировского

В 1995 г. традиционная ежегодная встреча братства на Преображение Господне проходила в Центральном доме художника на Крымском валу. Владыка участвовал в заседаниях собора, выступал, комментировал отдельные вопросы, непосредственно участвовал в обсуждении. Он очень понравился всем присутствующим какой-то своей внушительностью и весомостью суждений. По рядам прошел шепот – «о, настоящий епископ!» Потом была агапа в здании Художественного училища недалеко от выставочного комплекса на Крымском валу. Владыка участвовал в агапе, совершенно не подчеркивая своего значения как епископа. Он стоял в ряду ведущих агапу, как один из них. Он также молился с чашей, брал хлеб. Его участие ощущалось как участие старшего брата. В его лице мы чувствовали рецепцию того, что мы делаем,  здоровыми силами церкви.

Более поздняя встреча с ним у меня состоялась после того, как он перенес инсульт. Он жил в маленькой однокомнатной квартирке в пятиэтажном доме в Питере, далеко от центра. Ему верно служила келейница, пожилая женщина, Светлана Николаевна. В квартире – полная нищета и неустроенность. Он был уже совсем слаб, плохо двигались рука и нога, замедлена речь. Время от времени он ложился. Но при этом держал себя очень спокойно, не высказывал никаких претензий. Мы с ним чудесно поговорили, он дал интервью, потом оно было опубликовано в «Православной общине». В нем ощущалась какая-то внутренняя мягкость, спокойствие. Он как бы освобождался, все больше и больше отходил от образа властного, могучего владыки, каким я его запомнил по богослужению в Вологде, когда он был вологодским архиереем, по тому, как он держался в Ленинградской духовной академии (с 1980 по 1984 г. я там преподавал, и мы с ним виделись довольно часто). А тут было что-то совсем другое. Он дал замечательное интервью. Сказал, что, к сожалению,  мало общался с о. Георгием, и что он хотел бы многое передать ему и рассказать. О. Георгий, я знаю, тоже очень сожалел, что тогда у него не нашлось возможности, сил и здоровья с владыкой встречаться.

После интервью владыка стал меня расспрашивать: «А что Вы еще в вашем журнале даете?» Я рассказал, какие в нем есть рубрики, что я веду раздел поэзии, что мы стараемся публиковать, в основном,  классику на духовные темы. Он оживился: «А что именно?» Я начинаю перечислять и говорю: «Не так давно была публикация А.К. Толстого». Он совсем оживился: «Да? И что же там?» Я говорю: «Ну, например, из его «Иоанна Дамаскина», знаменитое «Благословляю вас, леса»». «Да? Я его пел!». И он, лежа на кровати, запел. Я, ничтоже сумняся, присоединился, и мы с ним запели дуэтом. Ощущение радости и свободы, которое при этом было, невозможно передать. Он, что называется, еле дышит. Вокруг – жуткая неустроенность, он никому не нужен, система его выкинула, потому что он был человек не очень удобный для системы, слишком образованный и независимый, с большим настоящим духовным опытом. Но – мы поем, и ничего этого нет, а есть полное общение в духе, полное единство; ничего нет вокруг плохого, грязного.

А еще я помню, как он был на службе в храме Новомучеников в Питере, недалеко от Московского вокзала. Служить он, конечно, не мог, он совершенно ничего уже не видел. Но он чувствовал буквально все. Он вышел на проповедь, – слабый, опирающийся на палку, –  и твердо, даже властно сказал: «Здесь чувствуется дух настоящей молитвы». Это было очень впечатляюще. Его проповедь вообще была большим ободрением всех. А потом был приходской чай. И он был там, и ему можно было задавать любые вопросы. Я воспользовался возможностью и спросил: «Владыка, Вы жили в 30-е гг., у вас было церковное общение, какое-то братство. А у Вас был близкий друг?» Он сказал: «Нет, что Вы!» Я ожидал любого ответа, но только не такого. Причем он сказал это спокойным таким голосом, это как бы абсолютно не предполагалось в те годы. Это было очень жаль. Я думаю, в его облике это тоже немного было – не надо никому доверять, не надо ни на кого полагаться. Это можно понять, потому что было тяжелейшее время, оно так воспитывало людей. К концу жизни, мне кажется, он это все-таки обрел…

Беседовала Наталия Игнатович

Информационная служба СФИ